АРХИВ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ            




 

 

Булат Окуджава


Руиспири

1

Красноватой коры красота.  
Черепичина кровель.  
Мха короста.  
И Гомборская высота,  
ястребиной крапленая кровью.  
Все так просто! 

Предзакатные тени тихи.  
В руиспирском духане  
духанщик --  
счастливый обманщик --  
в десятом стакане  
мои воспевает грехи. 

Виноградным вином я не брезгую,  
я не брезглив.  
Он хохочет:  
он не верит мне трезвому,  
и беседовать так, не в разлив,  
он не хочет.  
Пью и эдак и так,  
натощак,  
неумело и скверно...  
(До ближайших писак --  
с полстолетья, наверно). 

Прислонившись спиной к жерновам,  
он как будто бы дразнится.  
Я учу его трезвым словам,  
учит он меня праздности. 

Я пытаюсь его усмирить,  
как придется,  
разумнее быть  
призываю...  
Учит он меня весело жить  
и смеется,  
бездонный свой рот разевая. 

Десять бочек пусты. Я не пьян.  
Но не вышло бы боком!.

Он -- двухсотый стакан 
за мое красноречие: 
"С богом!.." 
Двадцать бочек лежат на дворе, 
совершенно пустые. 
На вечерней заре  
отношения очень простые. 
Сорок бочек лежат на дворе. 
Это мы их распили  
на вечерней заре 
на краю у села Руиспири! 

Все так правильно в этом краю,  
как в раю!  
Не его ли мы ищем? 
Я себя узнаю,  
потому что здесь воздух очищен.  
Все слова мной оставлены там, в городах,  
позабыты. 
Все обиды, 
словно досками окна в домах,  
позабиты. 
Все причуды  
(их там целые груды, 
словно горы немытой посуды 
побитой). 
Где-то там, 
свой покой сторожа,  
и велик, хоть и прожит, 
мой последний любимый ханжа 
до меня дотянуться не сможет.

Нет земли. 
Вся земля -- между небом и мною. 
Остальное -- одни пустяки. 
И последний альпийский цветок, 
что не пробовал зноя, 
в городские не верит стихи...

2

...По ущелью молочный туман  
проползает змеею.  
Я об этом кричу изумленно...  
Мне духанщик подносит туман  (я не пьян)  
вместе с этой землею влюбленно. 

Я кричу про зарю. Он зарю  
мне на блюдце подносит,  
и взамен ничего он не просит.  
Я немею!..  
Только сам ничего не дарю --  
не умею. 

Он в ладонь мое сердце берет,  
он берет мою душу,  
как врач, осторожно...  
И при этом поет...  
Я не то чтобы трушу --  
мне просто тревожно.

-- Что? Зачем? Для чего? Почему?! --  
Так кричу я. 
Но помощник его, 
словно фельдшер, к нему 
подбегает, танцуя. 
Из каких-то там недр 
извлекает он рыбу и зелень...  
Он по-дьявольски щедр 
и по-ангельски как-то рассеян. 
Сыплет зелень на сердце мое 
и на душу, с лихвою. 
А духанщик поет 
и качает своей головою, 
и лежат они: сердце, душа. 
Свежий ветер ущелий и речек 
между ними струится, шурша: 
лечит, лечит...

3

...Не хочу уезжать. Наотрез.  
Чтобы снова томиться?..  
Я как стеклышко трезв.  
И шашлык на мангале дымится.  
Но духанщик подносит мне рог  
(свой восторг  
выражает)

и меня по-приятельски -- в бок,  
и трезвее, чем бог,  
вслед за мной -- на порог:  
провожает,  
и за счастье дорог 
тост последний свой 
провозглашает.

4

Спят земля,  
общепит и нарпит,  
и котлеты с лапшою...  
Лишь село Руиспири не спит,  
над моею врачуя душою. 

Где-то там, по земле, я хожу,  
обуянный огнем суеты  
и тщеславьем охвачен,  
как жаждой в пустыне...  
Но отсюда, как бог, я гляжу  
на себя самого с высоты  
и себе самому ничего не прощаю отныне. 

Никакого духана здесь нет.  
Ничего с вас не спросят,  
если даже мы что-нибудь скрыли  
от любви и от долга... 

Но, однако, пускай как на свет  
нас на эти высоты возносят  
наши белые крылья  
хотя б ненадолго. 

Возноситесь сюда иногда...  
Здесь колхозники очень щедры.  
Что -- пиры?  
Есть на свете важнее дары:  
в ранний час, когда ветер затих  
и затихли рассветные речи и рощи,  
поглядите отсюда на землю, на себя на самих --  
сразу многое станет яснее и проще.

1965

Версия для печати

                                                                                    
Яндекс.Метрика