АРХИВ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ            




 

 

Пастернак Борис

 

 

Волны

Здесь будет все: пережитое, 
И то, чем я еще живу, 
Мои стремленья и устои, 
И виденное наяву. 

Передо мною волны моря. 
Их много. Им немыслим счет. 
Их тьма. Они шумят в миноре. 
Прибой, как вафли, их печет. 

Весь берег, как скотом, исшмыган. 
Их тьма, их выгнал небосвод. 
Он их гуртом пустил на выгон 
И лег за горкой на живот. 

Гуртом, сворачиваясь в трубки, 
Во весь разгон моей тоски 
Ко мне бегут мои поступки, 
Испытанного гребешки. 

Их тьма, им нет числа и сметы, 
Их смысл досель еще не полн, 
Но все их сменою отто, 
Как пенье моря пеной волн. 

           х х х

Здесь будет спор живых достоинств, 
И их борьба, и их закат, 
И то, чем дарит жаркий пояс 
И чем умеренный богат. 

И в тяжбе борющихся качеств 
Займет по первенству куплет 
За сверхъестественную зрячесть 
Огромный берег Кобулет. 

Обнявший, как поэт в работе, 
Что в жизни порознь видно двум, — 
Одним концом — ночное Поти, 
Другим — светающий Батум. 

Умеющий — так он всевидящ, — 
Унять, как временную блажь, 
Любое, с чем к нему ни выйдешь, 
Огромный восьмиверстный пляж. 

Огромный пляж из голых галек — 
На все глядящий без пелен — 
И зоркий, как глазной хрусталик, 
Незастекленный небосклон. 

           х х х

Мне хочется домой, в огромность 
Квартиры, наводящей грусть. 
Войду, сниму пальто, опомнюсь, 
Огнями улиц озарюсь. 

Перегородок тонкоребрость 
Пройду насквозь, пройду, как свет. 
Пройду, как образ входит в образ 
И как предмет сечет предмет. 

Пускай пожизненность задачи, 
Врастающей в заветы дней, 
Зовется жизнию сидячей, — 
И по такой, грущу по ней. 

Опять знакомостью напева 
Пахнут деревья и дома. 
Опять направо и налево 
Пойдет хозяйничать зима. 

Опять к обеду на прогулке 
Наступит темень, просто страсть. 
Опять научит переулки 
Охулки на руки не класть. 

Опять повалят с неба взятки, 
Опять укроет к утру вихрь, 
Осин подследственных десятки 
Сукном сугробов снеговых. 

Опять опавшей сердца мышцей 
Услышу и вложу в слова, 
Как ты ползешь и как дымишься, 
Встаешь и строишься, Москва. 

И я приму тебя, как упряжь, 
Тех ради будущих безумств, 
Что ты, как стих, меня зазубришь, 
Как быль, запомнишь наизусть. 

           х х х

Здесь будет облик гор в покое, 
Обман безмолвья; гул во рву; 
Их тишь: стесненное, крутое 
Волненье первых рандеву. 

Светало. За Владикавказом 
Чернело что-то. Тяжело 
Шли тучи. Рассвело не разом. 
Светало, но не рассвело. 

Верст на шесть чувствовалась тяжесть 
Обвившей выси темноты, 
Хоть некоторые, куражась, 
Старались скинуть хомуты. 

Каким-то сном несло оттуда. 
Как в печку вмазанный казан, 
Горшком отравленного блюда 
Внутри дымился Дагестан. 

Он к нам катил свои вершины 
И — черный сверху до подошв — 
Так и рвался принять машину 
Не в лязг кинжалов, так под дождь. 

В горах заваривалась каша. 
За исполином исполин, 
Один другого злей и краше, 
Спирали выход из долин. 

           х х х

Зовите это как хотите, 
Но все кругом одевший лес 
бежал, как повести развитье, 
И сознавал свой интерес. 

Он брал не фауной фазаньей, 
Не сказочной осанкой скал, — 
Он сам пленял, как описанье, 
Он что-то знал и сообщал. 

Он сам повествовал о плене 
Вещей, вводимых не на час, 
Он плыл отчетом поколений, 
Служивших за сто лет до нас. 

           х х х

Шли дни, шли тучи, били зорю, 
Седлали, повскакавши с тахт, 
И — в горы рощами предгорья 
И вон из рощ, как этот тракт. 

И сотни новых вслед за теми, 
Тьмы крепостных и тьмы служак, 
Тьмы ссыльных, — имена и семьи, 
За родом род, за шагом шаг. 

За годом год, за родом племя, 
К горам во мгле, к горам под стать 
Горянкам за чадрой в гареме, 
За родом род, за пядью пядь. 

И в неизбывное насилье 
Колонны, шедшие извне, 
На той войне черту вносили, 
Не виданную на войне. 

Чем движим был поток их? Тем ли, 
Что кто-то посылал их в бой? 
Или, влюбляясь в эту землю, 
Он дальше влекся сам собой? 

Страны не знали в Петербурге 
И, злясь, как на сноху свекровь, 
Жалели ина в глупой бурке 
За чертову его любовь. 

Она вселяла гнев в отчизне, 
Как ревность в матери, — но тут 
Овладевали ей, как жизнью, 
Или как женщину берут. 

           х х х

Вот чем лесные дебри брави, 
Когда на рубеже их царств 
Предупрежденьем о Дарьяле 
Со дна оврага вырос Ларс. 

Все смолкло, сразу впав в немилость, 
Все стало гулом: сосны, мгла. . . 
Все громкой тишиной дымилось, 
Как звон во все колокола. 

Кругом толпились гор отроги, 
И новые отроги гор 
Входили молча по дороге 
И уходили в коридор. 

А в их толпе у парапета 
Из-за угла, как пешеход, 
Прошедший на рассвете Млеты, 
Показывался небосвод. 

Он дальше шел. Он шел отселе, 
Как всякий шел. Он шел из мглы 
Удушливых ушей ущелья — 
Верблюдом сквозь ушко иглы. 

Он шел с котомкой ко дну балки, 
Где кости круч и облака 
Торчат, как палки катафалка, 
И смотрят в клетку рудника. 

На дне той клетки едким натром 
Травится Терек, и руда 
Орет пред всем амфитеатром 
От боли, страха и стыда. 

Он шел породой, бьющей настежь 
Из преисподней на простор, 
А эхо, как шоссейный мастер, 
Сгребало в пропасть этот сор. 

Уж замка тень росла из крика 
Обретших слово, а в горах, 
Как мамкой пуганный заика, 
Мычал и таял Девдорах. 

Мы были в Грузии. Помножим 
Нужду на нежность, ад на рай, 
Теплицу льдам возьмем подножьем, 
И мы получим этот край. 

И мы поймем, в сколь тонких дозах 
С землей и небом входят в смесь 
Успех и труд, и долг, и воздух, 
Чтоб вышел человек, как здесь. 

Чтобы, сложившись средь бескормиц, 
И поражений, и неволь, 
Он стал образчиком, оформясь 
Во что-то прочное, как соль. 

           х х х

Кавказ был весь как на ладони 
И весь как смятая постель, 
И лед голов синел бездонней 
Тепла нагретых пропастей. 

Туманный, не в своей тарелке, 
Он правильно, как автомат, 
Вздымал, как залпы перестрелки, 
Злорадство ледяных громад. 

И в эту красоту уставясь 
Глазами бравших край бригад, 
Какую ощутил я зависть 
К наглядности таких преград! 

О, если б нам подобный случай, 
И из времен, как сквозь туман, 
На нас смотрел такой же кручей 
Наш день, наш генеральный план! 

Передо мною днем и ночью 
Шагала бы его пята, 
Он мял бы дождь моих пророчеств 
Подошвой своего хребта. 

Ни с кем не надо было б грызться. 
Не заподозренный никем, 
Я вместо жизни виршеписца 
Повел бы жизнь самих поэм. 

           х х х

Ты рядом, даль социализма. 
Ты скажешь — близь? — Средь тесноты, 
Во имя жизни, где сошлись мы, — 
Переправляй, но только ты. 

Ты куришься сквозь дым теорий, 
Страна вне сплетен и клевет, 
Как выход в свет и выход к морю, 
И выход в Грузию из Млет. 

Ты — край, где женщины в Путивле 
Зегзицами не плачут впредь, 
И я всей правдой их счастливлю, 
И ей не надо прочь смотреть. 

Где дышат рядом эти обе, 
А крючья страсти не скрипят 
И не дают в остатке дроби 
К беде родивших и ребят. 

Где я не получаю сдачи 
Разменным бытом с бытия, 
Но значу только то, что трачу, 
А трачу все, что знаю я. 

Где голос, посланный вдогонку 
Необоримой новизне, 
Весельем моего ребенка 
Из будущего вторит мне. 

           х х х

Здесь будет все: пережитое 
В предвиденьи и наяву, 
И те, которых я не стою, 
И то, за что средь них слыву. 

И в шуме этих категорий 
Займут по первенству куплет 
Леса аджарского предгорья 
У взморья белых Кобулет. 

Еще ты здесь, и мне сказали, 
Где ты сейчас и будешь в пять, 
Я б мог застать тебя в курзале, 
Чем даром языком трепать. 

Ты б слушала и молодела, 
Большая, смелая, своя, 
О человеке у предела 
От переростка муравья. 

Есть в опыте больших поэтов 
Черты естественности той, 
Что невозможно, их изведав, 
Не кончить полной немотой. 

В родстве со всем, что есть, уверясь 
И знаясь с будущим в быту, 
Нельзя не впасть к концу, как в ересь, 
В неслыханную простоту. 

Но мы пощажены не будем, 
Когда ее не утаим. 
Она всего нужнее людям, 
Но сложное понятней им. 

           х х х

Октябрь, а солнце, что твой август, 
И снег, ожегший первый холм, 
Усугубляет тугоплавкость 
Катящихся, как вафли, волн. 

Когда он платиной из тигля 
Просвечивает сквозь листву, 
Чернее лиственницы иглы, — 
И снег ли то по существу? 

Он блещет снимком лунной ночи, 
Рассматриваемой в обед, 
И сообщает пошлость Сочи 
Природе скромных Кобулет. 

И все ж то знак: зима при дверях, 
Почтим же лета эпилог. 
Простимся с ним, пойдем на берег 
И ноги окунем в елок. 

           х х х

Растет и крепнет ветра натиск, 
Растут фигуры на ветру. 
Растут и, кутаясь и пятясь, 
Идут вдоль волн, как на смотру. 

Обходят линию прибоя, 
Уходят в пены перезвон, 
И с ними, выгнувшись трубою, 
Здоровается горизонт

Версия для печати

                                                                                    
Яндекс.Метрика