АРХИВ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ            




 

 

Пастернак Борис

 

 

Баллада

Бывает, курьером на борзом 
Расскачется сердце, и точно 
Отрывистость азбуки Морзе, 
Черты твои в зеркале срочны. 

Поэт или просто глашатай, 
Герольд или просто поэт, 
В груди твоей — топот лошадный 
И сжатость огней и ночных эстафет. 

Кому сегодня шутится? 
Кому кого жалеть? 
С платка текла распутица, 
И к ливню липла плеть. 

Был ветер заперт наглухо 
И штемпеля влеплял, 
Как оплеухи наглости, 
Шалея, конь в поля. 

Бряцал мундштук закушенный, 
Врывалась в ночь лука, 
Конь оглушал заушиной 
Раскаты большака. 

Не видно ни зги, но затем в отдаленьи 
Движенье: лакей со свечой в колпаке. 
Мельчая, коптят тополя, и аллея 
Уходит за пчельник, истлев вдалеке. 

Салфетки белей алебастр балюстрады. 
Похоже, огромный, как тень, брадобрей 
Макает в пруды дерева и ограды 
И звякает бритвой об рант галерей. 

Впустите, мне надо видеть графа. 
Вы спросите, кто я? Здесь жил органист. 
Он лег в мою жизнь пятеричной оправой 
Ключей и регистров. Он уши зарниц 
Крюками прибил к проводам телеграфа. 
Вы спросите, кто я? На розыск Кайяфы 
Отвечу: путь мой был тернист. 

Летами тишь гробовая 
Стояла, и поле отхлебывало 
Из черных котлов, забываясь, 
Лапшу светоносного облака. 

А зимы другую основу 
Сновали, и вот в этом крошеве 
Я — черная точка дурного 
В валящихся хлопьях хорошего. 

Я — пар отстучавшего града, прохладой 
В исходную высь воспаряющий. Я — 
Плодовая падаль, отдавшая саду 
Все счеты по службе, всю сладость и яды, 

Чтоб, музыкой хлынув с дуги бытия, 
В приемную ринуться к вам без доклада. 
Я — мяч полногласья и яблоко лада. 
Вы знаете, кто мне закон и судья. 

Впустите, мне надо видеть графа. 
О нем есть баллады. Он предупрежден. 
Я помню, как плакала мать, играв их, 
Как вздрагивал дом, обливаясь дождем. 

Позднее узнал я о мертвом Шопене. 
Но и до того, уже лет в шесть, 
Открылась мне сила такого сцепленья, 
Что можно подняться и землю унесть. 

Куда б утекли фонари околотка 
С пролетками и мостовыми, когда б 
Их марево не было, как на колодку, 
Набито на гул колокольных октав? 

Но вот их снимали, и, в хлопья облекшись, 
Пускались сновать без оглядки дома, 
И плотно захлопнутой нотной обложкой 
Валилась в разгул листопада зима. 

Ей недоставало лишь нескольких звеньев, 
Чтоб выполнить раму и вырасти в звук, 
И музыкой — зеркалом исчезновенья 
Качнуться, выскальзывая из рук. 

В колодец ее обалделого взгляда 
Бадьей погружалась печаль и, дойдя 
До дна, подымалась оттуда балладой 
И рушилась былью в обвязке дождя. 

Жестоко продрогши и до подбородков 
Закованные в железо и мрак, 
Прыжками, прыжками, коротким галопом 
Летели потоки в глухих киверах. 

Их кожаный строй был, как годы, бороздчат, 
Их шум был, как стук на монетном дворе, 
И вмиг запружалась рыдванами площадь, 
Деревья мотались, как дверцы карет. 

Насколько терпелось канавам и скатам, 
Покамест чекан принимала руда, 
Удар за ударом, трудясь до упаду, 
Дукаты из слякоти била вода. 

Потом начиналась работа граверов, 
И черви, разделав сырье под орех, 
Вгрызались в созданье гербом договора, 
За радугой следом ползя по коре. 

Но лето ломалось, и всею махиной 
На август напарывались дерева, 
И в цинковой кипе фальшивых цехинов 
Тонули крушенья шаги и слова. 

Но вы безответны. В другой обстановке 
Недолго б длился мой конфуз. 
Но я набивался и сам на неловкость, 
Я знал, что на нее нарвусь. 

Я знал, что пожизненный мой собеседник, 
Меня привлекая страшнейшей из тяг, 
Молчит, крепясь из сил последних, 
И вечно числится в нетях. 

Я знал, что прелесть путешествий 
И каждый новый женский взгляд 
Лепечут о его соседстве 
И отрицать его велят. 

Но как пронесть мне этот ворох 
Признаний через ваш порог? 
Я трачу в глупых разговорах 
Все, что дорогой приберег. 

Зачем же, земские ярыги 
И полицейские крючки, 
Вы обнесли стеной религий 
Отца и мастера тоски? 

Зачем вы выдумали послух, 
Безбожие и ханжество, 
Когда он лишь меньшой из взрослых 
И сверстник сердца моего. 

Версия для печати

                                                                                    
Яндекс.Метрика